Анзуд (шумерск.), Анзу (аккадск., прежнее чтение Зу, Имдугуд, Им-Дугуд, "Буря-Ветер"), Шуту
"В шумеро-аккадской мифологии огромная птица божественного происхождения, представляемая в виде львиноголового орла (позднее, приблизительно с 14 в. до н.э.— в виде гигантского орла).
На памятниках изобразительного искусства (главным образом на глиптике) часто изображён в геральдической композиции — когтящим двух оленей (или других животных). В надписях упоминается начиная с 26 в. до н.э. (тексты из Фары, теофорные имена). В мифах Анзуд обычно выступает как посредник между земной и небесной сферами, соответственно — между богами и людьми, он одновременно воплощает и доброе, и злое начала. В шумерском мифе о Лугальбанде Анзуд помогает ему выбраться из недоступных гор Хуррум. В мифе "Гильгамеш, Энкиду и подземный мир" Гильгамеш изгоняет с дерева хулуппу Анзуда, живущего в его ветвях.
Еще один миф о том, как Анзуд похитил таблицы судеб, "известен в двух версиях — старовавилонской и новоассирийской. Когда верховный бог снял, умываясь, свои царские регалии, Анзу украл их вместе с таблицами судеб, чтобы стать могущественнее всех богов, и улетел в горы. Из-за этого нарушились все божественные законы. Ану призывает Адада и посылает его в погоню, но Адад отказывается, он считает, что Анзу непобедим. Отказом отвечают также Иштар и ее сын."
И веление всех богов утвердил он,
Обратился, коснулся, посылает он Зу.
И когда он окончил, подошел к нему Бел56.

Сверкание чистой воды перед ним,
На деянья владыки глядят его очи:
На тиару господства, на божью одежду,
На божьи Книги Судьбы Зу все смотрит и смотрит;
И когда Дуранки53 отца богов,

Жажду господства почуял он в сердце,
Зу, как увидел Дуранки, отца богов:
"Божьи книги судьбы я захвачу,
Повеленья богов все я узнаю,
Утвержу я престол, овладею законом,
Буду править я всеми, сколько есть их Игигов58".

И когда возмущенье вошло в его сердце,
У замеченной двери дворца ждет он ранней зарей.
Когда Бел умылся чистой водой,
Воссел на троне, надел тиару —
Книги Судьбы тогда ухватил в свои руки,
Облекся властью, похитил законы,
Улетел тогда Зу, в горах уселся,
Пролилось молчание, раздался голос.
От отца и советника, светлого Бела,
Весь дворец наполняется ясным блеском,
И богини приходят за его повеленьем.
Ану уста открыл, говорит,
Так изрекает богам, своим детям:
"Кто из вас хочет Зу погубить,
Кто хочет по градам свое имя прославить?"...
Адада они призывают, вождя, сына Ану,
Ану веленье свое ему изрекает:
"Мощный, ужасный Адад, нападай неуклонно,
Зу погуби своим оружьем,
Будет имя твое величаться в сонме великих богов,
Между богов, твоих братьев, равных тебе не найдется.
Пусть построены будут божьи дворцы,
По всей вселенной построй для себя грады,
Пускай твои грады причтутся к Экуру
Будь великим среди богов, греми своей славой".
Адад отвечает на речь,
К Ану-отцу обращает слово:
"Отец, в недоступные горы кто поспешит?
Кто сравняется с Зу меж богов, твоих чад?
Книги Судьбы ухватил он руками,
Властью облекся, похитил законы,
Улетел тогда Зу, в горах уселся,
Изрекает устами, словно боги Дуранки.
Супостатов своих он пылью считает,
Силы его ужасаются боги".
Ану Ададу повелел не ходить.
Богиню зовут они, дочерь Ану,
Ану веленье свое ей изрекает:
"Мощная, ужасная Иштар, наступай неуклонно,
Зу погуби своим оружьем,
Будет имя твое величаться в сонме великих богов,
Между богов, твоих братьев, равных тебе не найдется.
Пусть построены будут божьи дворцы,
По всей вселенной построй для себя грады,
Пускай твои грады причтутся к Экуру
Будь великой среди богов, греми своей славой".
Иштар отвечает на речь,
К Ану-отцу обращает слово:
"Отец, в недоступные горы кто поспешит?
Кто сравняется с Зу меж богов, твоих чад?
Книги Судьбы ухватил он руками,
Властью облекся, похитил законы,
Улетел тогда Зу, в горах уселся,
Изрекает устами, словно боги Дуранки.
Супостатов своих он пылью считает,
Силы его ужасаются боги".
Ану Иштар повелел не ходить.
Бара зовут они, сына Иштар,
"Мощный, ужасный Бара, наступай неуклонно,
Зу погуби своим оружьем,
Будет имя твое величаться в сонме великих богов,
Между богов, твоих братьев, равных тебе не найдется.
Пусть построены будут божьи дворцы,
По всей вселенной построй для себя грады,
Пускай твои грады причтутся к Экуру
Будь великим среди богов, греми своей славой".
Бара отвечает на речь,
К Ану-отцу обращает слово:
"Отец, в недоступные горы кто поспешит?
Кто сравняется с Зу меж богов, твоих чад?
Книги Судьбы ухватил он руками,
Властью облекся, похитил законы,
Улетел тогда Зу, в горах уселся,
Изрекает устами, словно боги Дуранки.
Супостатов своих он пылью считает,
Силы его ужасаются боги".
Ану Бара повелел не ходить.
Перевод В. К. Шилейко
В другом варианте мифа Анзу крадет таблицы судеб у Энлиля57.
В этом варианте "Богиня-мать Дингирмах (Нинмах) отправляет против Анзу бога войны Нинурту (вариант — Нингирсу) и даёт ему в дорогу семь ветров. Бог настигает Анзу и посылает вдогонку птице стрелу. Но, обладая таблицами судеб, Анзу в состоянии заклинаниями излечить рану. Бог одолевает птицу только после третьей (второй?) попытки."
Кроме того образ Анзуда используется как эмблема бога Нингирсу.

Птица и мифология.

«Птицей белой лететь над просторами,
с высоты божественной
поминать лица светом-радостью…»

В различных мифопоэтических традициях птицы выступают как непременный элемент религиозно-мифологической системы и ритуала, обладающий разнообразными функциями. Птицы могут быть божествами, демиургами, героями, превращенными людьми, трикстерами, ездовыми животными богов, шаманов, героев; тотемными предками и т.п. Они выступают как особые мифопоэтические классификаторы и символы божественной сущности, верха, неба, духа неба, солнца, грома, ветра, облака, свободы, роста, жизни, плодородия, изобилия, подъема, восхождения, вдохновения, пророчества, предсказания, связи между космическими зонами, души, дитяти, духа жизни и т.п.
Типология птичьих образов в мифах охватывает не только реально существующие виды птиц, но и фантастических птиц (Анзуда в Месопотамии, Гаруды у индийцев, Симурга у иранцев, летающего Танифы у маори, Тсооны у индусов, Руха у арабов, Страха-Птицы, Стратим-птицы, Ноготь-Птицы, Ворона Вороновича, Жар-птицы в русской традиции), или существ гибридной породы (сфинкс, химеры, сирены, горгоны, Пегас, грифоны, анчутка и т.п.), обладающих признаками птиц (крылья, перья, умение летать).
Ранние изображения птиц, имеющие сакральный характер, относятся к верхнему палеолиту (наскальная живопись и предметы т.н. «мобильного искусства). Для неолита характерны изображения (нередко в сочетании с солярными знаками над птицей) птичьих кортежей или симметричных «птичьих» композиций.
На мировом древе или древе жизни место птицы на его вершине. В качестве птицы мирового дерева в каждой конкретной ситуации обычно выступает наиболее царственная птица – чаще всего орел, иногда обозначаемый как гром-птица (в сибирских шаманских традициях), реже некий обобщенный образ большой («главной») птицы, в отдельных случаях с фантастическими чертами. Птица на мировом древе обозначает верх и в этом смысле противопоставлена животным классификаторам низа – хтоническим животным, прежде всего змее. Известно также противопоставление птицы рыбам, а у ряда сибирских народов – мамонту. Многие мифологические и сказочные тексты, а также произведения изобразительного искусства изображают поединок птицы (орла) и змеи, в котором птица выступает как пернатый помощник бога (чаще бога грома, чьим воплощением в ряде сибирских традиций рассматривается гром-птица) либо непосредственно противостоит змее. Мотив подобного поединка нередко сохраняет следы поединка бога и его противника, тем более что птица Тылобурдо – Made in Udmurtia.

Человека с незапамятных времен очаровывал образ птицы – символа Свободы, Пространства, Вдохновения, Мечты.
Птица – образ необычайно емкий, объединяющий в человеческом сознании вещи изначально противоположные: Небо и Землю, божественное и суетное, сакральное и обыденное. Трепетность и красота оперенья как символ женского начала сочетается в ней с мощью крыл, что придает ей черты воина, охотника.
Как говорят знающие люди, Тылобурдо,
что по-удмуртски означает Птица,
в дословном переводе - Огненное крыло.

СКАЗАНИЕ О ЛУГАЛЬБАНДЕ
Миф шумеров

Сюжетной основой героического эпоса о Энмеркаре и его сыне Лу-гальбанде является соперничество и борьба между двумя городами-государствами — Уруком и лежащим за семью горами городом Араттой, который играет в шумерских мифах ту же роль, что в гомеровской «Илиаде» Троя. Возможно, Аратта была реальным городом где-то в горах Элама, богатых строительным материалом и металлами. Но эта реальность настолько мифологизирована, что возможность отождествления Аратты с каким-либо историческим центром сводится к нулю. Примерно такая же картина характерна для Трои, реального города, расположенного у входа в Геллеспонт, в месте, которое нельзя спутать с каким-либо другим, что не помешало греческим героям первоначально принять за Трою город, расположенный далеко от проливов, в Ликии.
Миф излагает один из эпизодов многолетнего соперничества Урука и Аратты — поход Энмеркара, в котором участвует сын этого урукского царя Лугальбанда. Попавший в безвыходное положение, он не только спасается, но и с помощью чудесной птицы Анзуд становится скороходом и оказывает неоценимую помощь войску, бросившему его на произвол судьбы.
Фантастические птицы присутствуют почти во всех мифологиях древности. Очень часто это не птицы в чистом виде, а соединения птиц с существами иной породы — конем, львом, змеем, человеком. Местом гнездовья этих птиц является гигантское дерево — прообраз мира («мировое древо»). Шумерскому герою удалось не только найти такое дерево в глухих горах Хуррума, не только взобраться на него, но и накормить прожорливого птенца, оставленного птицей-матерью, и этим заслужить ее благоволение.
Обещание Анзуд богатства и власти, отклоненное Лугальбандой, характеризует шумерскую фантастическую птицу теми же чертами, что и героических грифонов, стерегущих золото в стране сказочных обитателей севера — аримаспов. Власть Анзуд над судьбой — черта, роднящая ее с мифологическими представлениями других народов о вещих птицах — воронах, совах — и богинях мудрости с головами птиц. Одновременно Анзуд — покровительница царской власти и ее символ. Это явствует из рассказа о пророческом сне правителя Лагаша Гудеа, когда царю явился некий человек.
Велик он, как небо, как земля, велик, Корона бога на его голове, Орел Анзуд на его руке.
Изображение этого орла переходит от одного древневосточного народа к другому, из Месопотамии к хеттам и персам.
В мифах об Энмеркаре и Лугальбанде нашли отражение общественные и политические отношения времени 1-го раннединастического периода (первая половина III тыс. до н. э.) и более поздней эпохи формирования героического эпоса (ХХ-ХУШ вв. до н. э.). Городами-государствами управляли светские правители-цари, но продолжал существовать общинный совет старейшин как пережиточный орган родоплеменного строя. Царь обладал правом принятия самостоятельных решений, контролировал должностных лиц, из которых формировался бюрократический аппарат, ведал внешнеполитическими сношениями, руководил народным ополчением.
Страшны горы Хуррум даже для тех, кто родился в ущельях на берегах грохочущих рек, кто провел годы в хижинах, лепящихся на краю бездны, подобно ласточкиным гнездам. Для того же, чья родина — город между двумя равнинными потоками Тигром и Евфратом, они страшнее и ужаснее в семижды семь раз, особенно если у него отнялись ноги и он не в состоянии сделать и шага.
Не иначе враждебные духи этих гор, защищающие Аратту, наслали на могучего Лугальбанду болезнь, будучи уверен что это остановит поход. Но боги не знали, с кем имеют дело. Поняв, что не может идти, Лугальбанда не стал задерживать войска. Призвав отца, он попросил его разрешить ему остаться одному, уверяя, что догонит воинов еще до того, как они достигнут Аратты. Энмеркар знал, что сын не бросает слов на ветер, и поэтому приказал воинству продолжать путь.
Воины пошли, не оглядываясь, Лугальбанда смотрел им вслед, пока последний не скрылся за скалой. После этого юноша с невероятным усилием перевернулся на спину, чтобы встретиться взглядом со следующим по небу верхним предком Уту1. «Должен же Угу увидеть меня, взятого в полон злыми богами этих гор?! — думал Лугальбанда.
Должен же он своими лучами-стрелами рассеять их невидимое воинство!»
Но на спине Уту, кажется, не было глаз. И Уту продолжал свой путь в царство ночи, чтобы принести мертвым свет, тепло и пищу.
Внезапно послышался шум крыльев. Подняв взгляд, Лугальбанда увидел прямо над собою огромную львиного-ловую птицу, затмевающую сияние Уту. Еще у себя в Уру-ке слышал Лугальбанда об этой птице и знал, что ее имя Анзуд. Рассказывали о ее необычайной дерзости. Анзуд осмелилась похитить знаки власти и таблицы наставлений у самого Энлиля, чтобы стать могущественнее всех богов. Когда Энлиль заснул, положив голову на таблицы, Анзуд ловко вытащила эти таблицы, вместе с ними скипетр Энлиля и улетела с ними в горы. Пробудившись, Энлиль обнаружил пропажу и сразу понял, кто похититель. Только сын Энлиля, крылатый Нинурта, мог справиться с Анзуд. По просьбе Энлиля Нинурта настиг птицу в горах и пустил в нее стрелу, не дающую промаха. Стрела настигла воровку, но, обладая таблицами наставлений, Анзуд отыскала место, где давались советы пораженным стрелою, и излечилась. Лишь с третьего раза Нинурта поймал Анзуд и отобрал у нее принадлежащее Энлилю.
Не замечая Лугальбанду, птица летела к издалека видному дереву. С трудом протянувшись к оставленной ему пище, Лугальбанда поел и забылся сном. В сновидении к нему явился Уту и объяснил, что он видел и слышал, но не мог отклониться от своего пути, а теперь он пришел, чтобы принести исцеление. Уту чем-то помазал губы Лугальбанды, и тот проснулся совершенно здоровым.
За ночь воинство должно было уйти далеко. Лугальбанда понимал, что ему не догнать отца и не выполнить данное ему обещание. Поэтому он решил обратиться за помощью к Анзуд. По дороге к высокому дереву Лугальбанде попалась можжевеловая роща. Зная, что можжевельник угоден богам, юноша сорвал несколько веток и сунул их себе в заплечный мешок.
Достигнув гигантского дерева, Лугальбанда дождался, когда Анзуд покинула свое гнездо и улетела. Впервые в жизни юноша испытывал страх. Ведь ни один из смертных не бывал во владениях Анзуд, не видел ее гнезда, в котором она вскармливает божественного птенца. Кто знает, как отнесется Анзуд к непрошеному гостю? Поэтому Лугальбанда и решил побывать в гнезде в отсутствие Анзуд.
По мере того как Лугальбанда поднимался вверх, цепляясь за ветви, писк детеныша Анзуд становился громче и громче. Лугальбанда достал из мешка несколько кусков жира и заглянул через край гнезда. Птенец, еще слепой, разевал клюв и пищал что было сил.
Лугальбанда смекалист, поступает разумно2.
В сладкую пищу — «божье яство»3.
Раденье к раденью добавляя,
Мед вливает, мед добавляет,
В гнезде орлином перед орленком
Угощенье он расставляет.
Птенец пожирает жир овечий,
А тот ему яство в клюв толкает.
Сидит орленок в гнезде орлином,
Он ему глаза сурьмою4 подкрасил,
Голову душистым можжевельником украсил,
Венец Шугур5 из веток сделал.
В это время послышался шум крыльев, и Лугальбанда поспешил покинуть гнездо и спрятался в ветвях.
Приблизилась Анзуд к дереву, но писка птенца не услышала. Позвала его, а он не отозвался. Смертельно напуганная, птица-мать опустилась в гнездо, увидела птенца, сытого и довольного. Поняв по краске под глазами детеныша и по можжевеловым ветвям, что в гнезде кто-то побывал, птица крикнула:
— Явись, кто бы ты ни был, бог или человек, я тебя награжу.
Лугальбанда вышел из своего укрытия и низко поклонился Анзуд.
Птица предложила юноше богатство.
— Не надо мне богатства, — отвечал Лугальбанда. — Много серебра в Аратте, и я его добуду.
— Возьми тогда славу! — сказала птица.
— Славу я сам добуду, — сказал Лугальбанда.
— Сильны твои враги, — сказала Анзуд. — Я дам тебе против них волшебное оружие.
— Я добуду победу своим мечом, — ответил Лугальбанда.
И тогда сказала птица:
Что же ты, мой Лугальбанда,
Одарить меня желаньем не хочешь?
Загадай любое! Не нарушу я слова,
Судьба твоя — в твоем желанье.
— Благодарю тебя, Анзуд, — сказал Лугальбанда. — Но я не достоин этих великих даров. Я прошу тебя об одном. Сделай так, чтобы я был неутомим в беге.
— Пусть так будет! — согласилась птица. — Ты будешь скороходом. Только не открывай тайны моего жилища и не похваляйся даром, что от меня получен.
В поднебесье Анзуд несется. Бежит по земле Лугальбанда, не уступая в скорости птице. Анзуд озирает землю и, обнаружив войско по облаку пыли, к нему указует дорогу. Догнав свое войско, Лугальбанда переходит на шаг неспешный. Увидел Энмеркар сына, заключил его в объятья. При виде героя ликуют храбрецы Урука. Все вместе идут к Аратте. Вот уже виден город враждебный, его могучие стены. Но духи гор путь преграждают. Никто из урукцев не может сделать и шага.
Тогда отец Энмеркар обращается к воинству с такими словами:
— Кто может богине Инанне мое отнести посланье, выйди из строя.
Замолкли воины, объятые страхом. Кто решится пройти через горы Хуррума? Кто предстать решится перед великой богиней?
Лугальбанда вперед выходит и родителю молвит с поклоном:
— Отец мой! Я готов доставить твое посланье к Инанне и к утру возвратиться.
— Скажи, мой сын, великой богине, какую мы чтим в Уруке, что путь к Аратте, что за семью горами, закрыли враждебные духи. Спроси ее, что нам делать, чтобы снять этих духов заклятье.
Едва слова отзвучали, как Лугальбанда из виду скрылся, словно бы в воздухе растворился.
В поднебесье Анзуд несется. Бежит по земле Лугальбанда, не уступая в скорости птице. Анзуд озирает небо и дом великой Инанны указует герою.
И вот Лугальбанда перед Инанной лежит, простершись у трона.
— Закрыли враждебные духи путь к враждебной Аратте, — говорит Лугальбанда богине. — Скажи, как нам снять их заклятье.
— Живут в моих водах рыбы6, — вещала богиня Инанна. — Одна среди них всех огромней. И правит она рыбьим народом, как боги народом двуногих. Резвится она в тростниках, хвостом своим плещет, блестя чешуёю. На берегу на том же растут тамариски. Ты же отыщи тамариск, отдельно стоящий, выдолби из него чан, потом из тростников сплети сеть и поймай ту рыбу, мне принеси ее в жертву.
Только слова отзвучали, Лугальбанда скрылся из виду. В поднебесье Анзуд несется. Бежит по земле Лугальбанда, не уступая в скорости птице. Анзуд озирает землю, указуя дорогу к великому морю.
На берету стоит Лугальбанда и видит, как волны бушуют, к луне поднимая пену. Найдя тамариск священный в семьдесят рук охватом, срубает его Лугальбанда. Долбит он чан колоссальный для варки рыбьего бога, огонь разжигает великий и к берегу моря подходит, чтоб сеть сплести и бросить ее в волну7.
1 В мифах Урука солнечный бог Уту является основателем первой династии Урука, и поэтому он предок Энмеркара и Лугальбанды.
2 Стихотворные тексты и проза даются в переводе российского шумеролога В.К. Афанасьевой.
3 Особая пища для богов существует во многих мифологиях — персидская хома, индийская сома, греческая амброзия.
4 Красная краска сурьма считалась достоянием богов огня и дня. В римской церемонии триумфа триумфатору, принимавшему облик бога дня Юпитера, окрашивали щеки сурьмой. Примечательно, что орел считался священной птицей Зевса-Юпитера.
5 Согласно толкованию В. К. Афанасьевой, Шугур — ритуальный венок или повязка, делавшаяся не только из веток, но также из колосьев и драгоценного металла.
6 Рыба играла в мифах шумеров и аккадян, а затем вавилонян, роль космического существа и воплощения бога вод. Вавилонский жрец Бе-рос, пересказавший в III в. до н.э. на греческом языке мифы Месопотамии, сообщает о рыбе с человеческой головой по имени Оаннес. В имени рыбы звучит имя богини Инанны. Будто бы она, выплыв на сушу, сообщила людям все знания, обучила их письму, а затем возвратилась в родную стихию. Видимо, в мифе о Лугальбанде идет речь о той же божественной рыбе.
7 Окончание мифа не сохранилось, но ясно, что Лугальбанда выполнил условия Инанны и добыл победу Уруку.